Что означает иметь свободную волю?
аборт
Сколько стоит аборт?
23.07.2018
Работа на 2,5 ставки: новое исследование о женской занятости
27.07.2018
Показать все
свободная воля

По одной почтенной традиции, уходящей корнями  к Августину Блаженному, проявление свободы – это возможность совершать действие по «беспричинной причине». Другими словами, действовать свободно – это действовать без принуждения. Ни Бог, ни неврологические процессы, ни фобии, ни какие-либо другие происшествия не несут причинной ответственности за наши действия. Мы, как агенты, являемся причинно ответственными.

Философ Тед Хондерич говорил об origination («происхождении»). В след за ним, мы могли бы назвать этот взгляд на свободу «оригинализмом», так как свободные действия рождаются у личности, как их причины. Как оригиналист, средневековой францисканец Иоанн Дунс Скот говорил, что мы – «общая причина» нашего свободного желания. Скажем, вы свободно едите. Вы – причина употребления пищи; ответственность за употребление пищи на вас, точка.

Скот развил этот взгляд в ответ на другую традицию, также происходящую от Августина, что имеет отношение к Доминиканскому ордену и, чье классическое высказывание записано другим средневековым философом, Св. Фомой Аквинским. По Аквинскому, вы делаете выбор есть, но Бог побуждает вас сделать выбор. Хотя Бог и побуждает вас выбрать прием пищи, вы, все равно, делаете это свободно. (Если для вас это звучит как некое утрирование, то вы не одни такие.) Чтобы придать смысл этой идее, Аквинский сказал, что есть разные способы как можно быть свободными, есть разные причины для вашей свободы. Позже доминиканские истолкователи отметили одно томистическое понимание свободы, известное как «безукоризненная свобода» – свобода, которую понимали как добродетельное действие ради истинного человеческого счастья.

Многие видят натянутость между безукоризненной свободой и взглядом оригиналистов на свободу. Можно рассмотреть контраст между этими двумя свободами таким образом: здесь есть разница между обязанностью следовать законам ради выполнения чего-то свободно и простым выполнением того, что вы захотите, не будучи ни чем ограниченным, разве что собой. Например, чтобы свободно говорить на языке, мне нужно следовать законам грамматики. Таким образом, то, что выступает здесь как ограничение (грамматические правила), в действительности, являются условиями для моего свободного действия говорения. В противоположность этому, для оригиналиста, настоящее свободное действие не имеет ограничений, потому что причиной являюсь лишь я, и ничто другое вне моего контроля, что стесняло бы мои действия другими способами.

Особенности этих двух понятий свободы присоединилось к возобновленному обсуждению в наши дни, благодаря авторитетной лекции Исайи Берлина – «Два понятия свободы»1958 г.. Эти особенности употребляются во многих контекстах, начиная от общественного порядка до практической психологии, их углубленное применение находим в философской теологии – дисциплине, к которой я буду здесь обращаться.

Вынужден, но свободен

Сегодня большинство философских теологов, таких как Скотт Макдональд и Тимоти О’Коннор, примыкают к христианским мыслителям на протяжении всех веков, поддерживая францисканское, оригиналистское понятие свободы. Другие философские теологи сегодня выступают за доминиканское мнение, такие как Джесси Коуэнховен и Джек Малдер. В других дисциплинах, соотношение предпочтений изменяется. Для многих, научные мнения угрожают любому возможному заявлению людей о беспричинной причине их собственного поведения. «Чем больше вы выступаете за то, что мир руководствуется лишь законом, тем более вы готовы включить человека в систему», – утверждает Майкл Рьюз. Так как ученые понемногу продолжают открывать «законные» связи между событиями, то однажды мы можем начать думать о «принятии решений таким же способом, как мы думаем о любом физическом процессе», как предполагает Дэвид Иглман.

Но если все наши человеческие действия – это то же самое, что и любой другой физический процесс, тогда всякая свобода с нашей стороны должна будет стать совместимой с  физическими событиями, которые побуждают нас вести себя так, как мы себя ведем. Мнение Аквинского о свободе компатибилистское, так как с его точки зрения я действую свободно, даже если меня побудили действовать так, как я действую в соответствии с событиями вне моего контроля. По Аквинскому, Бог побуждает меня выбирать все что угодно, что я выбираю делать. И в то же время, я делаю то, что я делаю по доброй воле. Сегодня последователь Фомы Аквинского, которого привлекает научный детерминизм, может сказать, что Бог побуждает меня выбирать то, что я делаю через естественные причины.

Когда мы впервые сталкиваемся с компатибилизмом, то большинство из нас приходит в замешательство. Как может кто-либо подумать о моем действии как действии по доброй воле, если я был вынужден выбрать это действие в связи с физическими процессами вне моего контроля? Здесь ученые, изучающие проблемы поведения  могут обратиться к безукоризненной свободе как, к примеру, единственного настоящего типа свободы, который, кажется, совместим с моим побуждением действовать так, как я поступаю. Возможно, мне достаточно посчастливилось хорошо жить, по причине хороших выборов. Если это так, то нет разницы в том, что побудило меня вести себя хорошо – физические события, такие как неврологические процессы, вызванные генами или способствующее окружение. Без разницы, являюсь ли я исходной причиной или нет, я, все равно, могу жить полноценной жизнью как результат мудрых решений, вместо опустошенной жизни подавленной зависимостью. Жить в свободе от зависимости дает мне свободу для превосходной жизни.

Безукоризненная свобода – это настоящий тип свободы; это такой тип свободы, которым стоить обладать. Неудивительно, что к безукоризненной свободе так широко обращаются. Она оказывает огромное влияние даже за пределами мира науки. Она оказывала особенное влияние в недавних католических размышлениях. Хотя схожее скрытое акцентирование можно найти в других христианских (напр., кальвинизм) и нехристианских традициях (напр., светский платонизм, графически переданный писательницей Айрис Мёрдок и буддизм). Великий доминиканский богослов, Серве Пинкерс, говорил, что безукоризненная свобода оказывает влияние на многих, через учителей, которые достигают широкой аудитории интеллектуальных мирян. Пинкерс утверждает, что мы поступаем свободно, когда мы поступаем добродетельно ради достижения особых успехов, даже если нам приходится приспосабливаться к законам нравственности. Эти законы усиливают свободу, а не портят ее, так как, согласовывая с ними наше поведение, мы можем достигнуть особых успехов. Таким же образом, согласовывая наше поведение с грамматическими правилами, мы можем достигнуть особых успехов в лингвистике. Соответственно, великий популярный проповедник Епископ Роберт Барон критикует францисканский подход к свободе, так как он настраивает нас против «других людей, обществ, церквей, законов, в конечном счете, Бога – наивысшей угрозы моей способности определять значение жизни». Он следует за Папой Римским Бенедиктом XVI, который предупреждает, что Скот посеял опасное семя своего понимания свободы. Таким же образом, Джордж Вейгел утверждает, что францисканское понятие свободы вводит нас в «бездушную антиутопию храброго нового мира», где «свобода саморазрушительна», так как видение свободы, противостоящей человеческой природе приводит к биотехнологической революции, которая обещает переделать человеческую природу.

Мне интересно ваше изучение компромисса. Так как я вижу, что для обоих подходов о свободе есть место, для оригиналистской свободы и безукоризненной свободы. Каждая, из которых является истинной формой свободы. Каждая важна для конкретных типов объяснений – теологических, политических, философских или научных. Эти две традиции на протяжении истории конкурировали, потому что с первого взгляда кажется, что нам нужно сделать сложный выбор между двумя. Хотя, я предполагаю, что эти два понятия совместимы, и поэтому дилемму можно избежать. Более того, когда мы понимаем каким образом эти два понятия можно рассматривать как совместимые понятия, мы также можем понять, как можно защищать каждое понятие  от того, что может выглядеть как разрушительная критика.

В защиту оригиналистской свободы

Давайте посмотрим на взгляд Скота на свободу – оригинализм, который считают противоречащим законам и заданной человеческой природе, которая определяет значение и цель нашей жизни. Если мы его внимательнее изучим, то возражение начнет пропадать.  Законы соответствуют оригиналистскому взгляду на свободу. И также и человеческая природа. Чтобы признать это, мы должны взглянуть на то, какие ограничения навязываются нашему поведению законами и человеческой природой, согласно даже томистическому пониманию. Фома Аквинский подражал Аристотелю в восприятии человеческой природы как нечто типа плана проектирования, определяющего, что вам нужно делать, чтобы процветать. В соответствии с этим взглядом, злой человек, такой как Гитлер, не процветает потому, что он живет недобродетельно. Не имеет даже значение то, признает ли он когда-нибудь свой промах или нет, поскольку человеческая природа установлена Богом, а не человеком, проживающим жизнь. В противовес, благородные люди, такие как Черчилль или Дороти Дэй могут реализовать свою природу, или хотя бы примерно.

Сейчас, вновь рассматривая оригиналистскую точку зрения, почему кто-то может думать, что человеческая природа или Бог противится свободе, или, что эти вещи мешают мне сделать свободный выбор? Возможно, ответ будет такой, по оригиналистскому мнению, как будто я не могу решить для себя, что я должен делать, чтобы процветать; я не могу определить значение и цель моей жизни, по крайней мере, в этом отношении. И что тогда? Почему Бог не мог мне дать оригиналистскую свободу, с которой я мог бы свободно желать поступать в соответствии с Божьим природным замыслом для меня или против этого? Я могу сказать: «Мне все равно – достигаю ли я природного человеческого процветания, выполняя все это. Я процветаю в финансовом плане и мне этого достаточно!» Поступая, таким образом, я действую против естественного замысла Бога, и я действую как необоснованная причина этого выбора, как утверждал Скот. Я свободно выбираю поступать неправильно. Другими словами, мы можем придерживаться оригиналистской позиции свободы – только я ответственен за свой выбор – и по-прежнему соглашаться с тем, что существует божественный или естественный порядок: я свободно могу выбирать поступать или не поступать в соответствии с тем порядком.

Таким образом, некоторые люди, похоже, убеждены, что любой закон морали, установленный Богом, уничтожит нашу свободу. Отнюдь нет. Конечно, если Бог устанавливает закон морали, то мы не вправе «изобретать, что правильно и неправильно», как утверждает философ Дж. Л. Мэки. И даже тогда, мы все еще можем выбирать, следовать закону морали или нет, как свободные беспричинные зачинщики наших собственных действий. Чтобы это увидеть, сравните законы морали с законами физики. Я не свободен в выборе любых законов физики, которые я выбираю. И все же, я могу быть свободным в оригиналистском смысле, делая определенные вещи, даже если я живу в мире законов физики (установленных Богом или природой). Например, учитывая законы физики, я могу побежать к вам на помощь на футбольном поле, но я не могу полететь к вам на помощь, как Супермен. Но бегу ли я к вам или остаюсь на месте, я являюсь причиной того, что я делаю, по крайней мере, согласно Скоту.

До сих пор я оправдывал оригинализм против возражений, что он должен противоречить законам или человеческой природе. Я утверждал, что он не должен конфликтовать с ними, поэтому существование законов (будь то моральных или физических) или человеческой природы не является аргументом против оригинализма. Но я не показал, почему кто-то будет мотивирован верить оригиналистскому мнению о свободе. И я только начал показывать, почему у кого-то будет мотивация верить в безукоризненную свободу (Баррон и Спитцер отлично справились с этим). Теперь я займусь этими задачами.

Бог или Мы – Кто ответственный?

Я хочу затронуть важную роль, которую может играть безукоризненная свобода в богословии, гармонично сочетая нашу нужду в благодати делать благо с одной стороны и нашей свободой в оригиналистском смысле с другой стороны. В течении объяснения баланса между двумя свободами станет ясным, что нам нужны обе свободы.

Как мы узнаем из книги «Исповедь» Аврелия Августина, он чувствовал тяжелое бремя своих пороков и своей собственной беспомощности, чтобы подняться без Божьей благодати. Это соответствует переживаниям многих людей. Кроме того, это христианские общепринятые взгляды: без благодати, никакое действие не приведет к духовному процветанию. Здесь будет полезным обращение к безукоризненной свободе. Без Бога у нас не будет безукоризненной свободы, свободы быть благочестивыми. С моей неуверенностью в себе я хожу за покупками; позже я заглядываю в свой шкаф с раскаянием покупателя. Или, я снова опоздал и спрашиваю себя, что пошло не так с моей организацией времени. Или, я уже подзабыл о том, каким я был подростком, и поэтому я слишком остро реагирую на подростковые ошибки моего сына, вместо понимания. В подобных ситуациях, мы чувствуем потребность в Божьей преображающей благодати, которая бы очистила наши головы и поставила бы нас на путь добродетели.

Выходит, что этот взгляд подходит под настойчивое утверждение научного детерминизма, что мы не в состоянии помешать себе, когда мы плохо себя ведем. Научный детерминизм, говорит, что все наше поведение предопределено психологическими, биологическими и, в конечном итоге, физическими условиями. Это включает в себя даже то, как мы воплощаем богословские добродетели веры и любви, необходимые для спасения. Роберт Сапольски предполагает, что, возможно, однажды наука объяснит физические условия, служащие поводом для того, «в кого мы верим и кому мы молимся» или «кого мы любим». Хотя о его богословском правоверии мало знают, но Сапольски так или иначе приходит к правильной богословской морали. Он говорит, что мы когда-нибудь увидим во всем девиантном поведении «реальность своего хождения там по благодати Божией».

Необходимость в благодати для хорошего поведения дает нам основания полагать, что если мы не сможем достигнуть безукоризненности, то мы не сможем с этим ничего поделать. Мы не можем обеспечить себе нужное видение, которые бы нас подняло. (См. мою работу «Epistemological Matters Matter for Theological Understanding» («Эпистемологические причины  имеют значение для богословского понимания».)) Благодать восстанавливает нашу свободу быть совершенными, что очевидно важно. Зачем тогда признавать  какую-либо свободу кроме этой безукоризненной свободы? Что побуждает Скота настаивать на оригиналистской свободе? Хорошо, допустим, меня полностью побуждают делать то, чтобы я не делал, силы, такие как законы физики и/или божественная благодать, которых я не могу контролировать. Тогда у меня нет причинно-следственной роли в любых моих действиях как оригинальной необоснованной причине. Богословская проблема с таким полномасштабным детерминизмом заключается в том, что тогда Бог «становится ответственным за зло по человеческой воле», как выразилась Эленор Стамп. Потому что, если Бог является причиной моих действий, и если я захочу сделать зло, тогда получается, что Бог является причиной моих злых действий. Как же тогда можно было позволить кому-либо терпеть наказание, а тем более вечное наказание? Мы просто жертвы обстоятельств и событий, находящихся вне нашего контроля. Августин ломает себе голову над этой неприятной проблемой, которая, похоже, затрагивает его позицию о свободе и необходимость в благодати поступать хорошо.

Если Августин не может предоставить решения, то легко получить помощь не получится. Но давайте прольем немного света на этот вопрос с помощью К.С. Льюиса. Я одолжил его пример, чтобы проиллюстрировать мою собственную мораль. Льюис представляет двух мужчин, которые на войне поступили трусливо. После произошедшего, обоим мужчинам предстоит пройти психоаналитическое лечение. У обоих «в результате этого в подсознании зарождаются чрезмерные, иррациональные страхи, с которыми никакие моральные усилия не могут справиться. А теперь представим, что психоаналитик приходит и излечивает обоих мужчин». Факторы, которые в прошлом заставили их вести себя трусливо, уже в прошлом. Теперь они свободны поступать в соответствии с заложенными в них ценностями храбрости.  Хотя Льюис и не развивал свою мысль таким образом, давайте добавим, что эти глубоко укоренившиеся ценности выбираются посредством оригиналистской свободы. Льюис продолжает: «Сейчас, когда они уже вылечились, эти двое мужчин могут последовать двум разным линиям. Первый может сказать: «Слава Богу я избавился от того кошмара. Теперь я могу выполнять то, что я всегда хотел – исполнять свой долг перед страной». Он будет чувствовать себя свободным, потому что теперь он видит как уважать свои укорененные ценности правильными действиями. Параноические чувства, через которые он поверил, что поступает благоразумно, скрываясь, чтобы спасти собственную шкуру лишили его возможности быть возле своих товарищей в час их нужды. Я предполагаю, что любовь и преданность, присутствовавшие все то время, как глубокие ценности могут лишь сейчас проявиться в преданном поступке, потому что мы, люди, не можем поступать хорошо, пока нам не даруют такой милости как ясная голова, чтобы увидеть как реализовать добрые глубокие ценности на практике. В этом примере, та «милость» передается через канал, использованный Богом, психоаналитиком.

Теперь вернемся ко второму пациенту Льюиса, который после лечения скажет: «В том, что я теперь боюсь менее, хорошо то, что я теперь могу заботиться о себе более исправно». После того, как он вылечился от паранойи, он продолжает поступать эгоистично потому, что все это время его глубоко укорененной ценностью по свободной воле был эгоизм. Были у него параноические чувства или нет, когда он поступал благоразумно, чтобы спасти себя, благодаря своей оригиналистской свободе, он все еще свободен выбирать трусливый поступок. Вы могли бы подумать о паранойе, как Божьей милости, которая послужила препятствием и при иных обстоятельствах заставила бы мужчин действовать эгоистично. Ни один из них не мог поступить хорошо, так как его паранойя не давала ему ясно видеть. Без паранойи, позже оба могли бы себе помочь, но только один из них, действительно, себе помог. Конечно же, большинство из нас не проходит через драматические психологические обстоятельства, которые можно было бы облегчить с помощью психоанализа. Но на нас оказывают воздействие различные факторы, от наших уникальных обстоятельств до наших биологических и психологических составляющих, что показала нам простая образная история Льюиса.

Свободно избираемые ценности

Давайте возвратимся к тому, что Джон Генри Ньюмен назвал «ловушкой, поймавшей всех детерминистов»: если мы свободны делать зло, тогда Бог заслуживает порицания за то, что мы делаем. Мы никого не виним за плохое зрение, что определено физически. Если же и наше моральное поведение похожим образом физически определено, тогда как мы можем винить людей в плохом поведении? «Это нечестно, например, что человек должен нести наказание за прелюбодеяние просто потому, что в его случае физика сработала именно так», – настаивает Джулиан Баггини. Верно? Хорошо, постойте. Это имеет смысл, только если физические происшествия полностью определяют то, что я делаю, и если у меня нет оригиналистской свободы, что-то изменить в моем поведении. Если у меня есть оригиналистская свобода выбирать свои собственные глубоко укорененные ценности, тогда я все еще могу находить себя погрязшим в своих злых путях, определенный делать плохие поступки вместо хороших, отстраненный от милости Божьей. Я все еще буду никчемным, неспособным поступать реализуясь. Итак, таким образом, мои действия предопределены и находятся вне моего контроля. Но я все еще буду заслуживать порицания за мои первоначально избранные глубокие ценности, которые оказывают влияние на мои порочные выборы действий – тот выбор абсолютно мой.

Возвращаясь к Льюису, те двое мужчин могут страдать параноическими чувствами, но они оба свободно обладают своими отличающимися глубоко укорененными ценностями, которые определяются при психоанализе. Они являются первопричиной тех ценностей. Конкретные действия, которые истекают из тех ценностей и внешние обстоятельства это уже другое дело. Поэтому, хорошего мужчину Льюиса нельзя порицать за трусливость до лечения; он бы остался со своими сослуживцами, если бы у него в тот момент было все ясно в голове, и он мог понять, как он мог правильно поступить. В связи с тяжким весом своей паранойи добрый мужчина не мог увести себя от того никчемного случая без «милости» психоаналитика. Но плохой мужчина Льюиса заслуживает порицания. Почему? Потому что те ценности, которые выбирал он сам, добавляли к его проступку – они «сверхопределили» его поступки, если пользоваться техническим термином. Никакой психоаналитик не спас бы его от плохого поступка.

Если бы можно было проследить все зло, в конечном счете, до свободно выбранных ценностей, первопричин, которые проявляются во всех невзгодах в мире, тогда с Бога можно было бы снять ответственность. Если мы свободно выбираем правильные ценности, в оригиналистском смысле, тогда божественная милость помогает нам действовать благоразумно и таким образом наслаждаться благословенной жизнью, которая возможна, если жить по вере, надежде, любви и другим добродетелям, которые дают дорогу безукоризненной свободе. Но если мы свободно выбираем неправильные ценности, тогда мы, а не Бог, заслуживаем порицания.

Почему зло проявляет себя на первом месте, когда мы переживаем радость и печаль, живя в этом мире? Теперь, это тема для другого случая.

Вопросы для размышления:

  1.     История К.С.Льюиса показывает, что мы не должны порицать кого-то за неправильный поступок: «Люди судят друг друга по своим внешним поступкам. Бог судит их по их моральному выбору». Каким образом это должно повлиять на наказание преступников в нашей судебной системе? Как это повлияет на то, можем ли мы знать, что Иуда или Гитлер в аду (если предположить, что ад существует)?
  2.     Многие люди думают, что наука посягает на взгляды против того, что у нас есть свободная воля. Как пишет Сапольски: «Если свободная воля действительно существует, то она передается сферам слишком приземленным, чтобы быть достойными попыток пожелать – что же я хочу сегодня – плавки или удлиненные шорты?» Как сможет защитник каждого типа свободы, безукоризненной свободы и оригинализма, ответить на это обвинение против свободной воли?
  3.     Иногда ученые, такие как Френсис Коллинз, склонные отстаивать свободную волю, говорят что-то вроде: генетический детерминизм не подходит, потому что это слишком банально. Они подчеркивают, что гены также взаимодействуют друг с другом и окружающей средой. Каким образом это выступает в поддержку оригиналистской свободы? Безукоризненной свободы?
  4.     Епископ Баррон в своих виртуозных лекциях, отмечая безукоризненную свободу, оспаривает взгляд Скота на свободу, противоставленную закону. Он предполагает, что с точки зрения оригинализма, Псалму: «Как люблю я закон Твой! весь день размышляю о нем» «недостает смысла». Как на это может ответить защитник оригинализма?
  5.     Многие философы рассматривают научные доказательства детерминизма как «скромные и слабые». Как вы считаете, насколько сильным является научное доказательство детерминизма?

Автор: Джозеф Лапорте – профессор философии Колледжа Хоп, г. Холланд, шт. Мичиган.

Источник

Перевод: Виктория Ширченко для emmanuil.tv

Добавить комментарий